Она резко против экранизации и театральных постановок её книг; написала сотни рассказов, повестей и эссе, но лишь один роман; искренне любит красивый русский мат и наследие своего легендарного деда. На фестиваль «Время читать: игра в классики» в Самару приехала Татьяна Толстая. Автор антиутопии «Кысь» и ведущая «Школы злословия» душевно и, как обычно, не ища слов в карманах, ответила на вопросы читателей. Удалось пообщаться с прозаиком и корреспонденту «АиФ-Самара».
Горбачёв, Бродский, Довлатов
Наталья Калинина, samara.aif.ru: Татьяна Никитична, каково жить в семье, в которой семеро детей? (Татьяна Толстая средний ребенок. — Прим. ред.)
Татьяна Толстая: Хорошо жить. Единственное — никогда не бываешь один в комнате. Но к этому привыкаешь и живешь. Это естественное состояние. Никогда не остаешься в задумчивой тишине. Мы жили очень дружно, никакой ревности у детей по отношению к родителям не было.
— Как появился ваш первый рассказ «На золотом крыльце сидели...»?
В 1982 году мне сделали операцию на глаза от близорукости. Это сейчас делают лазером, а тогда полосовали весь глаз. Операция делалась в два этапа: сначала на одном глазу, потом на другом. После второй были адские боли. Любой свет резал глаза. Три месяца я сидела в полной темноте, надевала темные очки, все делала наощупь. Лишь ночью слегка оживала.
Когда швы заживают, зрение возвращается в 1-2 дня. За несколько дней до прозрения мне в голову начали приходить воспоминания из детства и какие-то сцены, которые были яркими, как сны наяву. Они приходили и в виде картин, и в виде текстов. Вдруг мне стало понятно, как надо писать. Прозрев, я сразу написала рассказ на пишущей машинке. Мне было понятно, как надо ставить слова, чтобы это было «моё». Полагаю, что это связано с тем, что я три месяца как бы «медитировала». Выбрасываешь из головы всю дрянь, сидишь в тишине, силы приходят изнутри и делаешь то, к чему предназначен.
Через несколько месяцев в газете я прочитала историю о мужчине, у которого после операции на глаза вдруг открылась способность перемножать в голове большие числа. Кстати, филологический факультет и куча книг дома мне не помогли, это была просто часть общего фона.
— Вы жили в Америке в 1990-е годы и застали там Иосифа Бродского и Сергея Довлатова. Какими они вам запомнились?
— Сначала Бродский был весёлый, потом стал мрачный и вскоре умер. А мрачный он был потому, что над ним нависла секира жизни и здоровья. Сначала он рассказывал какие-то чёрные анекдоты. А потом загрустил, перестал шутить и умер. Это был ужасно обидно. Довлатова видела только один раз — на конференции в Португалии и всё.
— Расскажите про встречу с Михаилом Горбачёвым.
— Тогда он уже был одинок и власти никакой не имел. Знакомиться к нему меня потащил один мой приятель. Не думаю, что Горбачёв радовался этой встрече. Он махнул рукой, слуги подали растворимый кофе и печенье-рыбки. Кофе был противный. И Горбачёв начал прибедняться: «Вот кофе, а сливочек-то у нас нет. Вот у вас, Татьяна, в Америке есть сливочки, а у нас нет». А я думаю: «Ну что же ты придуриваешься-то».
Расстановка книг — нерешаемый вопрос
— Как вы расставляете книги на полках у себя дома?
— Это нерешаемый вопрос. Мой отец учил меня, что есть вопросы, которые нельзя задавать с точки зрения физики. Например, из чего сделан электрон? Любой ответ будет неверным, потому что и вопрос задан неверно. Так же и с вопросом раскладки книг по полкам. Начинаешь страдать, видишь разные категории, но эти категории пересекаются, смешиваются, накладываются друг на друга. Можно разделить совсем просто: на поэзию и прозу, но есть же, допустим, Пастернак.
— У вас большая домашняя библиотека?
— Большая, но не огромная. В какой-то момент я перестала покупать книги, потому что некуда ставить, глаза опять же плохо видят. Очень жаль. Я обожаю книги и библиотеки. У нас дома была комната-библиотека. После того, как книги становится некуда ставить, и ты перестаешь активно их читать, их можно раздавать. Но сложно найти людей, которые сегодня предпочитают бумажные книги. Я ненавижу слушать книги, потому что любой чтец, с моей точки зрения, неправильно ставит синтаксические ударения.
— Роман «Кысь» — это ведь и роман про книги?
— В том числе. В какой-то момент важной задачей было разбить роман на главы. Потом меня осенило — название глав должно соответствовать буквам русского алфавита. Самым сложным было распределить этот алфавит в конце. Я консультировалась со славистами, какой алфавит взять, он же менялся. Какие-то буквы то появлялись, то исчезали, например, «пси». В начале алфавит совпадает с тем, какой он есть, а в конце — перестановка. Это мало кто замечает, люди не читают алфавит даже по оглавлению. А я переставила буквы сознательно. Если в голове у героев всё путается, например, моральные законы, и они этого не понимают, то путаница должна отражаться и в структуре романа. Это была концептуальная перестановка.
— «Кысь» — первый и единственный ваш роман. Второй будет?
Вряд ли. Я пробовала писать, но у меня не было чёткого целеполагания и понимания того, каким образом это все получится. Неважно, какие форма и жанр, если время произведения пришло, то оно родится и найдет себе место. А если не получается, значит, не надо.
«Режиссеры выбрасывают мои мысли»
— Почему вы скептически относитесь к экранизации своих произведений? Как оцениваете единственный фильм, снятый по вашему рассказу, «Дом на песке»?
— Я его не смотрела. Помню, режиссер Нийоле Адоменайте рвалась экранизировать рассказ «Соня». Я говорила, что не хочу, но ей непременно было надо, мол, пожалейте. Дети мои потом посмотрели фильм и сказали мне: «Не смотри, там ничего твоего нет». По этим причинам я и не хочу, чтобы меня экранизировали и в театре ставили — там ещё хуже, ведь там действие ограничено по времени. Я человек словесный, каждое написанное слово для меня имеет большой смысл, слова расставлены так, чтобы смысл последовательно раскрывался. И тут на все готовенькое приходит человек, и из этого, чик-чик, будет делать фильм, закладывая туда свои мысли и образы. А мои — выбрасывать. Зачем я на это пойду? Ко мне Олег Табаков привязывался, чтобы я дала «Кысь» ему для спектакля. Я сказала: «Ни в коем случае». Табаков Табаковым, но ставьте своё.
— Русский язык постоянно меняется. Как вы относитесь к этим изменениям?
— Многие пугаются этих изменений, но язык развивается, как хочет. Он много впитывает в себя иностранных слов, часть из них отваливается, часть остаётся. Если малоприятные заимствования, чуждые структуре русского языка, например, слово «ток-шоу». Вы не можете его склонять. А другие слова, типа «менеджмент» или «маркетинг», не чудовищны, потому что встраиваются в правила русского языка. То, что обтесалось и легло на русскую грамматику, — хорошо, а то, что торчит как пакость, надо выбрасывать.
«Люблю красивый мат вовремя»
— Одна моя русская знакомая, жившая в Америке, из старинной русской семьи говорила: «Мат употребляли аристократы и крестьяне, а интеллигенты — нет». Интеллигенты — ханжи в этом смысле, для них это «фу». Я хорошо отношусь к мату, люблю яркий красивый мат вовремя. Мне не нравится, когда идут девочки по улице и громко матерятся. Но когда вовремя смачно кто-то скажет, бывает ох как хорошо. Надо тонко им пользоваться, легко и певуче.
— Какую книгу Алексея Толстого вы любите больше всего?
— Есть книги деда, которые нравятся и которые не нравятся. Я чувствую с ним генетическое литературное родство. Поэтому и считаю себя в праве и критиковать то, что ему не удалось. Обожаю «Похождения Невзорова, или Ибикус» и «Детство Никиты».
— Как вы пишете книги?
— У меня нет расписания. Всё по воле моего организма. Иногда, если не могу заснуть, выпью кофе, сажусь за компьютер и что-то пишу. А иногда — ничего. Тогда спать ложусь. Это все непредсказуемо. «Ни дня без строчки» — это не правильный подход и это не про меня. Я свободна от жёстких обязательств перед издательствами.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
