Самарский шпажист Павел Сухов прошел через ад лондонского провала, добрался до серебра Токио и оказался в ловушке отстранения от крупных соревнований, когда даже статус «нейтрального» приходится выбивать. В большом интервью samara.aif.ru олимпийский призер рассказал, как теннисист стал фехтовальщиком, почему видео не заменяет живого боя и что страшнее проигрыша в финале. В редакцию спортсмен приехал на велосипеде сразу после тренировки.
Из тенниса
Михаил Арнольдов, samara.aif.ru: Павел, с чего все начиналось? Говорят, вы пришли в фехтование из тенниса. Это правда?
Павел Сухов: Чистая правда. Еще в детстве начал я именно с этого спорта. Но теннис — спорт дорогой. Корты, экипировка, тренер — все это било по карману. Играл я неплохо, были успехи, но в какой-то момент встал вопрос, потянет ли семья это дальше? Решили искать альтернативу. И на глаза попалась СШОР № 17, где была бесплатная секция фехтования. Пришел, попробовал — затянуло.
— Когда поняли, что это не просто секция после школы, а будущая профессия?
— После первых своих соревнований, которые выиграл. Это был детский турнир, но эмоции невероятные. Помню, тренер подарил мне часть экипировки. Для меня это был знак: «Ты молодец, у тебя получается, и мы в тебя верим». В тот момент я и осознал — хочу заниматься профессионально.
Три Олимпиады
— Вы участвовали в трёх Олимпиадах. Какая из них далась тяжелее всего?
— Самая сложная — первая, Лондон. Я приехал туда в ранге победителя нескольких международных турниров, чувствовал себя на пике. Все старты перед Играми давались легко, я плыл по течению. А на Олимпиаде — уже во второй схватке вылетел. Это был нокаут. Трудно оправиться, когда твои ожидания и реальность расходятся настолько сильно.
— И как выкарабкивались из этого состояния?
— Работал. Просто продолжал работать. Первый серьезный результат после того провала — этап Кубка мира в Швейцарии. Через пару месяцев после Олимпиады поехали командой и заняли первое место. Это вернуло вкус победы.
— Серебро Токио — что было в первый момент: гордость или досада, что не золото?
— Там странный диссонанс случился. Мы проиграли японцам финал. Идем после боя расстроенные, злые, а вокруг — зрители бегут, обнимают, поздравляют. Репортеры с камерами, все счастливые. А ты должен улыбаться, давать интервью, а внутри пустота от поражения.
Это потом, через часы, приходит осознание: «Господи, да это же серебро Олимпийских игр! Это круто!» А в моменте — ты просто проиграл. И очень сложно переключиться.
Стали быстрее
— За вашу карьеру мировое фехтование сильно изменилось. Что вы видите главным трендом?
— Фехтование стало безумно быстрым. Раньше были школы, которые работали на тактике, на выдержке. Венгры, например, всегда были размеренными. Сейчас все решает стартовая скорость. Японцы, корейцы — они маленькие, шустрые, очень резкие. Если раньше можно было подумать, сейчас надо реагировать на уровне рефлексов.
— Наша школа за этими изменениями поспевает?
— А зачем нам гнаться? У нас своя великая школа. Проблема не в школе, проблема в отсутствии практики. Мы долгое время никуда не выезжали. Раньше мы всегда брали общекомандное первое место по всем видам оружия. А сейчас смотрим на чемпионат мира — одна золотая медаль. Уровень подсел именно из-за того, что мы не видели соперника вживую.
— Неужели нельзя подготовиться по видео? Сейчас столько записей любых боев.
— Нет. Фехтование — это единоборство. Ты можешь сто раз на видео наблюдать, что соперник колет в ногу. Но когда выходишь против него на дорожку, он все равно тебя там уколет. Потому что это нужно прочувствовать самому.
Видео помогает только тогда, когда ты уже был с этим человеком в бою. Ты был внутри ситуации, знаешь ощущения, и потом смотришь запись со стороны и достраиваешь картину. А просто смотреть на видео и потом выходить — это как идти в темноту.
Сложнее неизвестность
— Что сейчас для российского спортсмена сложнее: держать тело в тонусе или справляться с неопределенностью?
— Однозначно справляться с неопределенностью. Это в сто раз сложнее. Форма — это работа. Если ты профессионал, она у тебя есть всегда. Даже если ты неделю не фехтуешь, ты ходишь в зал, приседаешь, бегаешь. Тело всегда в форме.
А вот неопределенность — это постоянное дерганье. Тебя как на поводке держат: поедешь — не поедешь, допустили — не допустили. Ты готовишься к соревнованию, а в какой форме подходить к пику — непонятно. Начинается отбор со следующего года, вроде всех допустили, с флагом и гимном. Но у меня, например, до сих пор нет соответствующего статуса. И это состояние «а что будет завтра?» — оно ломает. Я знаю талантливых ребят, которые просто заканчивали, потому что не выдерживали этих качелей.
— То есть неведение страшнее поражения?
— Когда проиграл — знаешь, над чем работать. А когда никуда не выезжаешь, ты не знаешь вообще ничего. Вот мы с вами, скажем, фехтуем. Вы у меня все время выигрываете. Но как вы выступите на международных соревнованиях — вы не знаете. Вроде бы в форме, вроде бы хорошо, а неизвестность убивает.
Самарская школа
— Самарскую область традиционно называют одним из центров российского фехтования. Сохраняется ли этот статус?
— Думаю, да. У нас всегда есть результаты. Рапиристы Бородачевы сейчас хорошо выступают, на чемпионате мира один пятое место занял, до медали чуть не хватило. До этого они серебряными призерами Олимпиады были. Плюс с чемпионатов России всегда медали — либо в моем виде, шпаге, командные, либо рапира. Так что да, центр у нас хороший.
— Что важнее для школы: талантливые дети или системная подготовка?
— Одно без другого не работает. Системность важна, но, если не дано — не получится, сколько ни работай. Талант должен быть. Предрасположенность. И тогда, в совокупности с системой, рождаются чемпионы.
— Говорят, фехтование — дорогой вид спорта. Это так?
— Сейчас экипировка действительно дорогая. Костюм базовый — 80 тысяч, шпага — 10 тысяч, а их должно быть четыре. Плюс спецы, маска... Но, если ребенок показывает результат, его экипирует область. Я сейчас смотрю на детишек в Самаре — они получают и спортивную, и профессиональную экипировку. Все для занятий есть.
— Что дает ребенку фехтование помимо спортивных результатов?
— Координацию, быстроту мышления. В личных соревнованиях одна тактика, в командных — другая. Не зря говорят, что фехтование — это шахматы, только в движении.
Плюс собранность. Ты знаешь, что к восьми утра нужно быть на тренировке, нельзя опаздывать. Надо встать, собрать вещи. Это применимо к жизни. Бывает, встречаются дети, за которыми мама с бабушкой слишком следят, и они даже дорогу как перейти не знают. А в спорте ты сам принимаешь решения, сам ошибаешься, сам набиваешь шишки.
— В каком возрасте лучше начинать?
— Лучше в 7–9 лет, чтобы организм окреп. В три-четыре с оружием еще тяжело. Там больше ОФП, игровые моменты. А к 7–8 — уже осознанно можно подходить.
— Что посоветуете родителям, которые выбирают секцию?
— Главное — смотреть на тренера. Ребенок должен к нему тянуться. Сначала системность: чтобы ходил, привыкал, чтобы ему нравилось. А потом уже придут результаты. Мне нравилось общаться с друзьями, играть в футбол после тренировки, нравился сам процесс. А когда начали приходить победы, я уже захотел результата.
Самые яркие моменты
— Первый бой помните?
— Нет, первый бой не помню. Помню первые соревнования — выезд в Дзержинск. Выступил удачно, проиграл за вход в четверку, занял шестое-седьмое место. Для соревнований по всей России — хороший результат. Приехал, маме рассказывал, уже тогда хотелось улучшиться, чтобы попасть в тройку и получить медаль.
— Почему выбрали именно шпагу, а не рапиру?
— Случайно. Первый тренер был шпажистом, так и пошло. Разница в оружии и правилах: рапирой колют только в туловище, шпагой — куда угодно: в руку, в ногу, в маску.
— Был момент, когда хотелось все бросить?
— Да. Переход из юниоров во взрослые. Приехал на старт, веду 12:6 у француза, и проигрываю. Выхожу на пятьдесят шестое место. Думаю: «Ну все, пора заканчивать, по юниорам получается, по взрослым — нет». Но потренировался, поехал еще раз, начал занимать места — и мысли отпали.
— А самая памятная победа?
— Этап Кубка мира в Германии. Там было 350 человек. Вся сборная поехала за счет Минспорта, а я — за счет Самарской области. Ехал сам, добирался электричками с двумя пересадками, холод, дождь. Приехал — занял первое место. Обратно тоже электричками. Думал: «Вот я всем доказал». Для меня это было очень запоминающимся.
— Приметы перед боями есть?
— Не бреюсь перед соревнованиями. Но это не примета — если побриться, под маской будет раздражение. Так что это больше про комфорт.
Самара в сердце
— Какой возраст для фехтовальщика считается оптимальным?
— Где-то 24–25. Когда уже есть опыт, и еще есть молодость. Потому что с годами восстановление идет дольше. В 25 ты можешь тренироваться по две тренировки в день, день отдыха — и снова. А в 35 — потренируешься два дня, и потом полтора дня надо лежать. Поэтому подготовку надо рассчитывать осторожно.
— Вы сейчас часто бываете в Самаре?
— Примерно неделю в месяц. Сборы в основном Москва-Сочи, соревнования — по всей России. Сейчас в Уфу на Спартакиаду поедем.
— Почему решили не переезжать в столицу? Многие спортсмены уезжают.
— Москва и Петербург — это суета. Шум, пробки, все сигналят. У нас поспокойнее. И доступность к Волге — в любом месте спустился, искупался, напряжение снял и дальше дела делать. А в Москве ради этого надо ехать специально, стоять в пробках. И люди у нас, мне кажется, добрее.
— Что бы вы сказали родителям, которые мечтают, чтобы ребенок стал олимпийским призером?
— Сначала — системность. Пусть ребенок ходит, привыкает, ему должно нравиться. А результаты придут позже. Главное, чтобы тренер был хороший, и чтобы ребенок хотел идти в секцию сам.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
