19 марта в России отмечают День моряка-подводника. За этим праздником — не только парадная история флота, но и живая память людей, для которых субмарина была повседневностью. Николай Ткаченко отдал подводной службе почти восемь лет. Северный флот, три автономных плавания, работа в ракетном отсеке, нештатные ситуации на глубине и редкие минуты отдыха на берегу. Накануне профессионального праздника мы поговорили с Николаем Ткаченко о том, как он попал на флот, что было самым трудным в службе, как его лодка боролась за живучесть, почему подводники особенно ценят товарищество и что человек чувствует, когда после долгого похода снова видит берег.
Хотел в артиллеристы, а попал на подлодку
Михаил Арнольдов, samara.aif.ru: Николай Филиппович, как вы пришли к подводной службе?
Николай Ткаченко: Родился я 28 января 1953 года на станции Погрузная Кошкинского района. Тогда дома рожали, это было обычное дело. Школу окончил здесь, потом пытался поступить в Пензенское высшее артиллерийское училище. Нас из класса четверо поехали. Учебное заведение было серьезное, сложное, на очень высоком уровне. Но у меня не сложилось, и после этого я вернулся в родное село, пошёл работать учеником токаря.
А дальше — армия. В 1971 году меня призвали. Попал на Северный флот. Сначала оказался на главной базе в Североморске, а потом началась новая история: как раз в те годы стали формировать школы мичманов и прапорщиков. Нас, можно сказать, набирали в первый поток. Отправили в Северодвинск, где готовили специалистов для подводного флота. Там я два года учился на подводника.
— То есть ваша служба началась не сразу с лодки?
— Конечно, нет. Подводная лодка — это не то место, куда можно прийти неподготовленным. Нужно знать не только свою специальность, но и устройство лодки: как она погружается, как всплывает, что делать в аварийной ситуации, где проходят системы, кто за что отвечает. Каждый человек на борту должен понимать, что происходит вокруг, даже если его участок работы — конкретный прибор или система.
У меня была ракетная специальность. Я занимался оборудованием, которое обеспечивало предстартовую проверку готовности автопилота ракеты. Это была очень ответственная работа: если первый сигнал не проходит, дальше не пойдет вся цепочка подготовки.
— Помните свою первую подлодку?
— Конечно. Это была К-77. На ней я прошел две автономки. Третью уже проходил на другой лодке — К-24. На К-77 у меня и началась настоящая подводная служба, уже не учебная, а реальная. В 1974 году пошел в первую автономку: в мае ушли, в ноябре вернулись. Перед этим несколько месяцев лодку готовили, постоянно выходили в море, отрабатывали задачи, проверяли экипаж, технику, взаимодействие. К автономному плаванию лодка должна быть доведена до состояния полной готовности.
Пожар на глубине
— Один из самых тяжелых эпизодов вашей службы — пожар на лодке. Что тогда произошло?
— Это было во время автономного плавания 1976 года, уже на обратном пути. Мы шли домой, лодка находилась на глубине около 80 метров, когда на центральный пост поступил сигнал: аварийная тревога, пожар в пятом отсеке. В такой ситуации времени на раздумья нет вообще. Командир дал команду включить систему объемного пожаротушения, чтобы подать фреон в аварийный отсек. Но почти сразу выяснилось, что произошло еще одно ЧП: вместо пятого отсека огнегасящий состав пошел в седьмой, где в тот момент находились люди. Об этом успел сообщить старшина команды электриков по внутрикорабельной связи. Командир не растерялся и дал команду задействовать резервную схему подачи уже с центрального поста. Только после этого фреон пошел туда, где действительно был пожар.
Дальше нужно было убедиться, что очаг потушен. Ведь чтобы пройти в седьмой отсек, нужно было сначала миновать пятый. Пока температура не снизилась и не провели разведку, открыть переборки было нельзя. Когда это наконец сделали, в седьмом отсеке обнаружили лежащих без сознания людей: десять матросов и еще двоих в трюме. Экипаж и доктор действовали быстро — пострадавшим давали кислород, выводили их из опасной зоны, пытались откачать. Но, к сожалению, спасти удалось не всех. Двое моряков погибли: они были в трюме. Успели надеть изолирующие дыхательные аппараты, но, как потом выяснилось, не успели открыть подачу воздуха. Для всех нас это стало потрясением. Я хорошо помню, как их несли через отсек. Такое не забывается.
— Из-за чего начался пожар?
— Разбирались очень серьезно. Выяснилось, что в пятом отсеке на оборудовании, связанном с переключением сетей, во время стоянки в сухом доке оставили обычный гаечный ключ, и он вызвал короткое замыкание. А с системой пожаротушения возникла еще одна страшная ошибка. Маркировка на вентиле не соответствовала реальности, поэтому фреон сначала пошел не туда. После этого, насколько я знаю, проверяли и другие лодки. И, говорили, что на двух были найдены такие же несоответствия. Для нас этот случай стал жёстким напоминанием: на лодке мелочей не бывает. Любая ошибка — это уже не просто нарушение, а вопрос жизни и смерти.
Для семьи — это испытание
— Семья при такой службе вообще успевала видеть мужа и отца дома?
— Вот это как раз одна из самых тяжелых сторон. Я женился уже после учебы. Приехал в отпуск, расписались с супругой Ниной Михайловной, с которой мы еще в школе учились. И практически сразу уехали в Видяево. Начинали, как многие тогда, с двух чемоданов.
А дальше — подготовка к походу, море, снова море. За пять лет службы мичманом я прошел три автономки. На берегу бывал рывками. Даже в сопки выбраться за грибами и морошкой получилось буквально один раз. Для семьи это, конечно, испытание. Очень многое зависело от жены, от того, насколько крепкий у тебя тыл. Без этого человеку на такой службе очень трудно.
— Вы служили в Видяево. Тогда знали, что поселок носит имя нашего земляка?
— Нет, сразу не знал. Тогда вообще не так просто было найти такую информацию. Узнал уже позже, когда приехал домой после службы, начал интересоваться, искать материалы. Потом уже вникал в историю, разговаривал с людьми. Такие вещи, конечно, особенно цепляют, когда понимаешь, что служил в месте, связанном с именем человека, которого на малой Родине хорошо знают и помнят.
Психология замкнутого пространства
— А что в подводной службе было самым сложным?
— Самое сложное — не сорваться психологически. Люди находятся в замкнутом пространстве, долгое время без привычного света, без обычной смены дня и ночи, без возможности остаться одному. Это действует. Особенно когда монотонность, тишина, когда вокруг одно и то же. У нас был ракетный отсек, там своя специфика. Чтобы держать себя в нормальном состоянии, люди много шутили, устраивали какие-то соревнования, подначивали друг друга. Это помогало не закиснуть.
Подводная служба — это ведь не только техника, глубина и дисциплина. Это еще и постоянная работа над собой. Нужно уметь держать нервы в порядке.
Были разные ситуации. Помню случай во время одной из задач после ремонта. Лодка проходила погружение, постепенно уходили все глубже: 30 метров, 50, 60, 70 — и так до рабочей глубины. Предельная глубина у проекта была 300 метров, рабочая — 240. И вот на большой глубине чувствуется, как корпус работает под давлением. Это не теория — ты это буквально ощущаешь.
И вдруг лодку толкает, и она словно проваливается вниз. Четыре с лишним тысячи тонн — и ты чувствуешь, как эта махина пошла. Оказалось, что не сработало одно из устройств системы. Потом уже разбирались, в чём была причина. Но в тот момент ощущения, конечно, были очень сильные. На глубине цена любой ошибки совсем другая.
— Подводников часто представляют людьми суровыми и молчаливыми. Но что, по-вашему, было самым светлым в этой службе?
— Дружба. Настоящая мужская дружба. Вот это, наверное, главное. Когда долго находишься вместе, проходишь сложные вещи, начинаешь по-настоящему понимать цену человеку. На берегу можно много говорить о товариществе, а в замкнутом пространстве, в походе, все очень быстро становится ясно: кто какой, на кого можно положиться, кто поможет без лишних слов.
Когда возвращались из похода, было особое чувство. Ты идешь к берегу и понимаешь, что сейчас увидишь своих, выйдешь на землю. После напряжения, после всей этой замкнутости у тебя внутри даже не радость в чистом виде, а какое-то огромное человеческое тепло. Хочется просто делать добро. Такое ощущение я хорошо помню.
— Существовали ли у подводников свои традиции, обряды?
— Конечно. Было посвящение в подводники. Когда человек проходил определенный рубеж, устраивали особую церемонию прямо в центральном отсеке. Это, конечно, и с юмором делалось, по-морскому, с розыгрышами, с соленой водой, с воблой, со своим ритуалом. После этого вручали адрес, подтверждение, что ты теперь настоящий подводник. У меня он до сих пор сохранился.
Такие вещи, может, со стороны кажутся простыми, но на самом деле они очень важны. Это чувство принадлежности к братству, к особой службе.
Футбол без протокола
— В вашей службе были не только тяжелые, но и совсем неожиданные эпизоды. Вы рассказывали про футбол с представителями блока НАТО. Как это вообще стало возможным?
— Такое действительно было, и сейчас это вспоминается почти как кино. Во время одной из автономок лодка зашла на ремонт в Гвинею. И нам дали возможность выбраться на берег, немного прийти в себя, искупаться, размяться. После нескольких месяцев в замкнутом пространстве это уже само по себе было событием. Нас привезли на пляж, и потом оказалось, что он предназначался для консулов и их семей. Перед выходом нас, конечно, предупредили: лишнего не говорить, кто мы такие подробно не объяснять, держаться спокойно и дисциплинированно.
— И там же состоялся тот самый матч?
— Да. К нам подошли иностранцы и предложили сыграть в футбол. Для нас, людей, которые долгое время провели под водой практически без движения, это предложение было очень кстати. Но все, конечно, решалось не самовольно: сначала согласовали с командиром и замполитом. Только после этого матч состоялся. И вот это ощущение я хорошо запомнил: еще недавно — вахты, отсеки, напряжение, а тут берег, солнце и мяч. На какое-то время исчезало все остальное — и форма, и протокол, и большое политическое противостояние, на фоне которого мы тогда жили. Оставались просто люди, которые вышли на песок поиграть в футбол.
Мы надеялись, что сможем еще побывать на пляже, но, оказалось, что кто-то из наших моряков в общении с иностранцами сказал лишнего и эта «вылазка» на пляж для нас оказалась последней.
Трагедия флота в 90-е
— Николай Филиппович, вы следили за судьбой флота? В девяностые по телевизору часто показывали, как подводные лодки режут на металл.
— Да, конечно, видел. Для меня это был шок. Я ведь помню мощь нашего флота. Мы служили в составе пятой эскадры в Средиземном море. Я видел, сколько там было кораблей — и надводных, и подводных. Мы заходили в Александрию, в сирийский Тартус, где у нас была техническая база. Там и ремонты проводили, и снабжение было. Огромная инфраструктура.
А потом я своими глазами видел, как их режут. В Северодвинске, на деньги американцев, резали наши лодки разных проектов. Это были серьёзные корабли, с мощным вооружением, с крылатыми ракетами. Я ведь сам обучался работе на этих комплексах. Поэтому смотреть на всё это было тяжело.
— Если говорить о сегодняшнем дне: как вы оцениваете состояние подводного флота сейчас?
— Насколько можно судить со стороны, флот постепенно обновляется. Строятся новые лодки, сокращаются сроки их выпуска. Сейчас, по-моему, около шестидесяти подводных лодок. Делается упор уже не столько на количество, сколько на огневую мощь и современные технологии. Я думаю, у подводного флота есть будущее — главное, чтобы мы снова сами всё не разрушили.
— После стольких лет службы что для вас значит подводный флот сегодня?
— Подводный флот — это особый мир. Там всё держится на доверии и ответственности. Когда находишься под водой, каждый человек в экипаже отвечает за всех. Если прошёл эту школу, то остаёшься подводником на всю жизнь.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
